По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

Траншеи были вырыты в песчаной почве, мокрой от дождя. Она хорошо поддавалась саперным лопаткам, когда мы окапывались, строя новый бруствер. Потом совсем рассвело, дождь перестал, и фашисты снова пошли в атаку, надеясь сбросить нас в море.

Мы отбили эту атаку.

Тогда фашисты начали обстреливать из орудий нашу траншею с трех сторон и стреляли минут двадцать, после чего снова полезли на нас, и тут дело дошло до рукопашной. То там то сям из траншей выскакивали солдаты. Рябов, огромный, разъяренный, потемневший и осунувшийся за эту ночь, вспрыгнул на бруствер, выпрямился во весь рост, схватил свой автомат за ствол (заело у него в это время) и ударил по каске бежавшего на него фашиста. Каска слетела на землю. Фашист нагнулся, точно собираясь поднять ее, и упал лицом вниз. А мы уже стояли около Рябова — против врагов: и легкий, стройный Габлиани, и зло оскалившийся Лабушкин, и неповоротливый, но очень сильный, под стать Рябову, Койнов.

Схватка была не долгой.

Однако, несмотря на то что фашистам и на этот раз не удалось ворваться в наши траншеи, мы чувствовали себя неважно. Нас становилось все меньше и меньше. Раненые не хотели уходить. Перевязанные санинструкторами, они оставались в траншее, белея среди нас бинтами, сквозь которые пятнами проступала кровь.

Воспользовавшись передышкой, мы заново подровняли окопы. Койнов где-то раздобыл клочок сухой газеты, свернул папироску и, пуская дым, следя удивленными, покрасневшими от усталости глазами, как медленно тает он в воздухе, сказал:

— Гляди-ка, горит…

Я промолчал, но он еще раз повторил с изумлением:

— Табак-то горит! Я думал: промок мой табачишко, капут ему, а он — гляди-ка! — И Койнов, очень довольный своим открытием, выпустил мне в лицо дым и засмеялся: — Живем, значит. Это хорошо.

Подошел капитан Филиппов, парторг полка, высокий неторопливый человек. Он был в такой же мокрой и перепачканной землей, как у нас, шинели, такой же усталый и словно бы похудевший, как и все мы, за эту ночь.

— Живем, живем, — сказал он, услышав последние слова Койнова. — Вон и подкрепление нам везут.

Там, куда указал капитан Филиппов, мотался на волнах «морской охотник». Волны то поднимали его на самые гребни — и тогда катер вставал над водой, отчетливо видимый с берега, то прятали — и катер проваливался по мачту в шумящую, качающуюся седловину волн, а потом, весь в пене, вновь и вновь поднимался над морем. Фашисты тоже увидели корабль и стали бить по нему из орудий. Снаряды рвались все ближе и ближе к нему, окружая со всех сторон сизыми султанами воды, вздымавшимися при взрывах. Но катер, не меняя курса, продолжал упрямо приближаться к нам.

— Подобьют… Подобьют они его… — с тоской проговорил Лабушкин.

Габлиани, не отрывая взгляда от моря, процедил сквозь зубы какое-то длинное ругательство.

Мы обрадовались появлению катера — свои ведь! — но ужаснулись за него, и каждый из нас с тревогой следил теперь за этим отважным посланцем, упрямо пробиравшимся к нам по штормовому морю среди разрывов.

Застучали наши «максимы». Я понял: пулеметчики получили приказание заклинить страшным потоком горячих пуль амбразуры фашистских дзотов, стрелявших по катеру. Вслед за «максимами» под обрывом торопливо закашляли минометы. Огонь фашистских пушек почти прекратился. У нас сразу полегчало на сердце.

— Братцы! — вдруг закричал Койнов (зорок был этот таежный человек). — А ведь это наш! На нем мы сюда ехали. Номер я, как садились, запомнил. Честное слово! Как получается: ночью матросы нас прикрывали, а теперь мы их. Друг за друга, значит. Хорошо.

Катер тем временем подошел к берегу. Матросы начали подавать с палубы ящики с патронами, термосы, тугие узлы из плащ-палаток. Потом катер поставил дымовую завесу и повернул обратно.

— Счастливого пути! — от всего сердца тихо сказал Койнов. — Благополучно добраться вам, молодцы!

Но фашисты подняли вновь ураганный огонь. Когда катер вышел из дымовой завесы, они накрыли его. Катер стал тонуть. Мы видели, как моряки поспешно высаживались в резиновую шлюпку, покидая свой корабль. Фашисты все продолжали стрелять, и не успели моряки проплыть на этой шлюпке даже и двадцати метров, как разорвавшийся поблизости снаряд опрокинул ее, и люди вывалились в холодную ноябрьскую воду.

А тут фашистская пехота снова пошла на нас в атаку. Фашисты были пьяны, они шли в полный рост, расстегнув мундиры, закатав по локоть рукава, играли на губных гармониках и разноголосо, хрипло пели:

— А-а-ай-е!.. а-а-ай-е!.. а-а-ей-е! ай-е!.. пра-па-па-па-па-па…

— Психи, — сказал Лабушкин, послушав это пение.

А фашисты все приближались и приближались к нашей траншее, и мы молча следили за ними. Габлиани перезарядил автомат. Койнов поудобнее раскладывал около себя гранаты, вдавливая их в песок, чтобы они не ссыпались с бруствера. Парторг полка встал между Рябовым и Лабушкиным.

— Ну уж это последний раз, — уверенно сказал он. — Перебьем мы их сейчас всех. Не те времена, чтобы ходить на нас в психическую, верно? — спросил он у Рябова.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Слышите, товарищи, — крикнул парторг. — Не те времена!

Сзади, по ходу сообщения, прокопанному нами к обрыву, послышались топот и тяжелое дыхание бегущих людей. Я оглянулся. В траншею один за другим вбежали девять моряков.

— А ну, где тут психическая движется? — весело кричал один из них. — Покажь мне эту психическую. Э, да ты здоров, браток! — обрадованно закричал он, увидев Койнова. — Я тоже, видишь?

Мы узнали его. Это был тот, скуластый, что разговаривал с нами ночью.

— Помочь, что ли? — спросил он.

— Помоги, — улыбнулся Койнов. — Опять, значит, свиделись.

— А как же? Дай-ка мне с полдюжины гранаток!

В это время по фашистам хлестнули наши пулеметы. Песня сразу оборвалась, строй фашистов смешался, и они, дико заорав, побежали на нашу траншею. Мы поднялись им навстречу, и рядом с Койновым, плечом к плечу, встал широкий, скуластый матрос в порванной мокрой тельняшке. Так, вместе, они и пошли на фашистов.

На горизонте уже дымило много транспортов и кораблей, перебрасывавших к нам войска.

Коммунисты, вперед!

Ночами на всем переднем крае было непривычно оживленно и многолюдно. К рассвету это оживление затихало, а вечером все начиналось снова. За передний край уползали саперы и разведчики. Увеличилось число наблюдательных пунктов: артиллерийских, пехотных, танковых. С дальних батарей приходили с лопатами группы солдат и отрывали для своих пушек огневые позиции. Почти беспрерывно осторожно шли люди со снарядами, минами, патронами, гранатами. Все это складывалось в